Туманный Альбион глазами Тургенева

Вместе со своими друзьями Тургенев ездил в Дерби, где присутствовал на ежегодных скачках.

Двери домов многих знаменитых современников И.С. Тургенева были открыты для писателя. Ещё во время обучения в Берлинском университете Тургенев познакомился с Джорджем Генри Льюисом, философом и критиком. Его гражданской женой была Мэри Энн Эванс, знаменитая в своё время писательница, выпускавшая свои романы под псевдонимом Джордж Элиот.

В одном из писем к Льюису Тургенев просил передать Джордж Элиот, как велико его «восхищение ею как поэтом и как женщиной». Льюис, в свою очередь, в своем дневнике после встречи с Тургеневым записал: «Нам было очень хорошо с ним. Очень интересная беседа».

Писатель глубоко интересовался делом сестёр милосердия и видел в их служении воплощение идеи самоотверженного долга. Желая познакомиться с Флоренс Найтингейл, получившей известность в 1854 г., когда она с 38 сестрами милосердия прибыла к месту военных действий на Крымской войне, Тургенев посетил Эмбли-парк, резиденцию семьи Найтингейл. К сожалению, в это время сама Флоренс Найтингейл находилась в Лондоне, и писатель провёл вечер в кругу её семьи и их гостей. Своими впечатлениями он поделился в одном из писем за 1857 г.: «Парк великолепен, чудесные деревья… Я нашел большое общество, собравшееся в замке… Обед прошел скучно, затем к вечеру немного оживились… Все были действительно очень милы, расточали мне приглашения, и я, как мог, благодарил всех, делая на каждом шагу грамматические ошибки».

Тургенев говорил по-английски, и, на самом деле, он немного лукавил, утверждая, что делал ошибки на каждом шагу. Он с детства изучал английский язык наряду с французским и немецким, и свободно на них говорил.

Благодаря знакомству с клерком английского парламента, Джоном Джорджем Шоу-Лефевром, писатель посетил Палату общин и Палату лордов.

Свои впечатления он раскрывает в одном из писем: «Я присутствовал на заседании Палаты общин. Полное отсутствие всякого театрального эффекта, всякой постановочности меня поразили; speaker, наполовину уснувший под своим париком; лорд Пальмерстон, в шляпе, надвинутой на нос, который просыпался лишь для того, чтобы произнести несколько никому не слышных слов; эти сюртуки, эта непринужденность…впечатление, однако, большое; чувствуется, что здесь – сердце огромной империи и что это прочно. Обсуждение в этот день было неинтересным, но я увидел почти всех львов».

О своём посещении Палаты лордов Тургенев писал: «… я присутствовал на заседании, сидя на ступеньках трона - то есть почти на полу. Дизраэли появился на одно мгновенье; вид у него умный и весьма тщеславный; манеры первого тенора или модного автора».

Далее Тургенев продолжает: «Обедал с семейством Шоу-Лефевр - пожилой дамой и шестью девицами, хорошенькими и непринужденными. Признаюсь, что англичане в целом мне нравятся; я этого не ожидал. Меня записали в первый здешний клуб – «Атенеум»; не знаю, кто раздобыл для меня приглашение в Географическое общество на сегодняшний вечер».

В письмах к друзьям И.С. Тургенев признавался: «Англичане, в общем, неплохие люди, но все они – даже самые умные – ведут очень суровый образ жизни». Созвучны этому его строки из другого письма: «Я наблюдаю, сколько могу, английскую жизнь: она суховата, но интересна».

Когда же Тургенев обнаружил, что англичане по воскресеньям запирают все лавки за исключением кабаков, он написал своему другу П.В. Анненкову: «Водка все побеждает – даже английский пуританизм».

Будучи знатоком и ценителем искусства, писатель не мог обойти своим вниманием промышленную и художественную выставку в Манчестере, на которой были представлены картины старинных мастеров и новейшая живопись.

В одном из писем к П. Виардо И.С. Тургенев сообщал о намерении «слушать большой детский концерт в соборе св. Павла», построенного по проекту известного английского архитектора Кристофера Рена.

Благодаря содействию А. Герцена, проживавшего в Лондоне, Тургенев получил рекомендательные письма ко многим выдающимся представителям литературы Великобритании. Тургенев познакомился с писателями Ч. Диккенсом и У. Теккереем, поэтами Р. Броунингом, Теннисоном, У. Блэком, и Д.Г. Россетти.

Именно в журнале Ч. Диккенса «Household Words» появились некоторые из произведений Тургенева на английском языке. Это были очерки из «Записок охотника»: «Бурмистр», «Льгов», «Петр Петрович Каратаев», «Певцы». Они были опубликованы в мартовском номере журнала за 1855 г. Позже Тургенев послал Диккенсу французское издание «Записок охотника» с дарственной надписью: «Чарльзу Диккенсу от одного из его самых больших почитателей».

В 1858 году И.С. Тургенев был приглашен на обед Общества английского литературного фонда, который оказывал материальную помощь писателям и поэтам. Впоследствии Тургенев писал: «…я ушел оттуда с тем чувством, которое не покидало меня в Англии всякий раз, как мне случалось встретиться лицом к лицу с каким-нибудь выражением ее общественной жизни. Да, - говорил я самому себе, - и тут, как и везде, где проложил этот, исполненный недостатков, но великий народ след своего львиного когтя, - и тут сила, прочность, дельность! Чувство, что хорошее, полезное дело, совершающееся перед нашими глазами, в то же время обеспечено, что ему не позволят разрушиться, иссякнуть, что его поддержат, что ему дадут разрастись и принести все свои плоды, - отрадное чувство».

В Лондоне Тургенев познакомился с американскими писателями Гарриет Бичер-Стоу и Марком Твеном, последний позже подарил ему свою книгу о Томе Сойере.

Слава к И.С. Тургеневу, как к писателю, пришла в Великобритании в 1869 г., после издания романа «Дворянское гнездо». На английском языке он получил название «Лиза» по имени главной героини. Перевод был выполнен историком литературы В. Рольстоном, с которым Тургенев поддерживал дружеские связи в течение многих лет. Рольстон, в частности, гостил у Тургенева в Спасском-Лутовинове.

После публикации романа Рольстон сообщал: «… «Дворянское гнездо» Тургенева критика встретила таким искренним и единодушным одобрением, какое редко выпадает на долю английских книг».

Автор рецензии на роман, помещенной в журнале «The Spectator», отмечал: «Лиза» - роман, написанный русским писателем и переведенный Рольстоном настолько совершенно, что чтение его, в отличие от других переводов, доставляет удовольствие и в стилистическом отношении… «Лиза» не просто русская история; по своей проблематике и манере изложения она является русской по самой своей сути и потому знакомит английского читателя с совершенно новым миром….». Познакомившись с этой рецензией, Тургенев написал Рольстону, что «не мог не покраснеть, читая её», и добавил, что «желал бы быть достойным хотя бы четвертой доли похвал…».

В 1857 году писатель посетил историка и философа Томаса Карлейля и был тепло принят в его доме.

Карлейль и его супруга Джейн к этому времени уже были знакомы с некоторыми произведениями Тургенева, в частности, по французским изданиям. В письме к жене Т. Карлейль отзывался о повести «Муму» следующим образом: «Я думаю, это самая красивая и трогательная история, какую мне случалось читать». Так как философское учение Карлейля строилось на культе сильных личностей и стоицизме, трагический финал повести Тургенева идеально вписывался в его взгляды.

Невзирая на теплые отношения между Тургеневым и Карлейлем и их взаимное уважение, их разные взгляды на общественное устройство нередко приводили к ожесточенным спорам. По воспоминаниям американского писателя, Х. Бойесена, Тургенев утверждал: «Это чрезвычайно курьезный факт, что многие, живущие в странах со свободными учреждениями, восхищаются деспотическими правительствами. Чрезвычайно легко любить деспотизм на расстоянии… Карлейль … нападал на демократию и выражал симпатии России и ее тогдашнему императору. «Движение великих народных масс, движущихся по мановению одной могущественной руки, - сказал он, - вносит цель и единообразие в исторический процесс. В такой стране, как Великобритания, иногда бывает досадно наблюдать, как всякое ничтожество может высунуть голову на подобие лягушки из болота и квакать во все горло. Подобное положение вещей ведет лишь к замешательству и беспорядку». В ответ на это я сказал Карлейлю, что ему следовало бы отправиться в Россию и прожить месяца два в одной из внутренних губерний; тогда бы он воочию убедился в результатах восхваляемого им деспотизма … в течение некоторого времени я, по воле императора, был принужден жить в своем поместье без права выезда. Как видите, я имел возможность на себе изучить прелести абсолютизма, и едва ли нужно говорить, что опыт не сделал меня поклонником этой формы правления».

Говоря, что он имел «возможность на себе изучить прелести абсолютизма», И.С. Тургенев подразумевал период Спасской ссылки с мая 1852 г. по декабрь 1853 г., когда он был вынужден жить в своем имении Спасское-Лутовиново под надзором полиции без права выезда.

Расхождения в политических взглядах нисколько не помешали дружескому общению писателя с Т. Карлейлем и его супругой. Уже в начале 1870-ых гг. философ считал Тургенева одним из величайших писателей-современников и с восторгом отзывался о встречах с Тургеневым, в частности, о его умении взять развлечение всего собравшегося общества на себя.

Знакомые И.С. Тургенева вспоминали, что писателя порой раздражали «некоторые черты английского быта, чисто английский педантизм…». Граф В.А. Соллогуб вспоминал такой случай: «Никогда не забуду я маленького происшествия, случившегося со мною… в Лондоне, - рассказывал Тургенев. – Знакомец мой Жемчужников пригласил меня в один из высокотонных клубов, где он числился членом. В каждом из таких клубов есть особая столовая, называемая «столовая для гостей». В назначенный час мы оба с Жемчужниковым во фраках и белых галстуках (иначе нас бы не впустили, так как в этих заведениях, как и вообще, впрочем, в Лондоне, этикет соблюдается самый строгий) уселись у небольшого, приготовленного для нас столика в «столовой для гостей». Уже с передней меня обдало холодом подавляющей торжественности этого дома. Едва мы с Жемчужниковым уселись, как вокруг нас принялись священнодействовать, - другого слова я употребить не могу, - три дворецких, гораздо более, разумеется, походивших на членов палаты лордов, чем на дворецких.

- Я должен вас предупредить, любезный Иван Сергеевич, - сказал мне Жемчужников, разворачивая свою салфетку, - что вам подадут обед дня, я же, увы, буду, как всегда, есть свои бараньи котлеты, так как желудок мой уже ничего более варить не может!

Так и случилось. Один из важных дворецких, бесшумно двигаясь на гуттаперчевых подошвах своих лакированных башмаков, внес в столовую серебряную суповую чашу и передал ее другому; этот другой, в свою очередь, подал ее третьему, и уже этот третий – самый важный – поставил ее передо мной. Затем с тем же церемониалом появилось под серебряным колпаком серебряное же блюдо, и нет слов на человеческом языке, чтобы выразить, с какою торжественностью самый важный дворецкий поставил его перед Жемчужниковым и какими-то особенными носовыми звуками произнес: “First cotlett”. Жемчужников ткнул вилкой в одинокую котлетку, лежавшую на блюде, и принялся ее кушать. Затем мне подали рыбу, а Жемчужникову на втором блюде и под таким же колпаком – опять баранью котлету, и дворецкий так же величественно произнес: “Second cotlett”. Я чувствовал, что у меня по спине начинают ходить мурашки; эта роскошная зала, мрачная, несмотря на большое освещение, эти люди, точно деревянные тени, снующие вокруг нас, весь этот обиход начинал выводить меня из терпения. К тому же, в зале, кроме нас, обедало всего два каких-то джентльмена, имевших вид еще более одеревенелый, если возможно, чем все нас окружавшее; так что, когда после рыбы передо мной появился кровяной ростбиф, а Жемчужникову опять преподнесли новую котлету… “Third cotlett”, - мною вдруг обуяло какое-то исступление: что есть мочи я ударил об стол кулаком и принялся как сумасшедший кричать: «Редька! Тыква! Кобыла! Репа! Баба! Каша! Каша!»

- Иван Сергеевич? Что с вами? Что это вы?! – с испугом воскликнул Жемчужников.

Он подумал, что я лишился рассудка.

- Мочи моей нет, - ответил ему я. – Душит меня здесь, душит!.. Я должен себя русскими словами успокоить!

Я подумал, что меня выгонят, но меня не выгнали; только Жемчужникову моя выходка сильно не понравилась, и на оледенелых лицах слуг появилось выражение какого-то сумрачного удивления. Джентльмены моего пассажа не заметили, они уже молча занимались джином».

Далее в своих воспоминаниях Соллогуб писал: «Кто близко знал Тургенева, его неисчерпаемое добродушие, его терпение, его безукоризненную благовоспитанность, тот не может себе вообразить его «бившим стекла», и мы много все смеялись его рассказу».

Е.Я. Колбасин стал свидетелем не менее любопытной сцены, произошедшей в Лондоне. Вот что он пишет в своих воспоминаниях: «За два дня до нашего отъезда Тургенев предложил мне пойти вместе с ним в театр. Мы опоздали, поэтому возле нас не было публики. Протянув руку через маленькое проволочное окошечко, Иван Сергеевич получил два билета и, сосчитав сдачу, сказал мне, что кассир обсчитал себя. И вот рука снова протянулась в окошечко, и начались переговоры по этому поводу, в эту самую минуту к кассе подошел господин в богатом бархатном плаще, в цилиндре, такого громадного роста, что даже Тургенев был на пол головы ниже его. Подождав несколько секунд, этот господин без всякой церемонии схватил согнувшегося у окошечка Тургенева и оттолкнул его, протягивая свою руку в окошечко. Надо было видеть, что произошло с нашим Тургеневым: он выпрямился и, не говоря ни слова, со всего размаха ударил кулаком в грудь джентльмена в бархатном плаще так сильно, что тот отшатнулся назад. Я думал, что произойдет ужасная сцена, но, к удивлению моему, громадный джентльмен осклабил свои белые зубы и молча глядел на Тургенева, который, укоряя его в невежестве, торопливо достал из кармана свою карточку со своим адресом и сунул ему в руку, после чего мы удалились смотреть сценическое представление. «Завтра явится к вам секундант от этого господина», — сказал я Тургеневу, когда мы возвращались домой. «Не бойтесь, не явится, англичанину пока не дашь в зубы, до тех пор он не уважает вас. Вот этот джентльмен, по всему видно, из самого высшего круга, поверьте, уважает теперь меня за то, что я ему дал сдачи».

Е.Я. Колбасин также вспоминал: «Тургеневу, кроткому, ровному и в высшей степени гуманному, суждено было раздражаться и бушевать в этом Лондоне. Садясь в экипаж, Иван Сергеевич обстоятельно рассказал извозчику, куда нас везти, но через несколько минут заметил мне, что извозчик везет нас не прямой дорогой и что мы можем опоздать к поезду, поэтому, он остановил извозчика и сказал, какой именно дорогой он должен везти, указывая ему на часы. Иван Сергеевич успокоился и продолжал со мною какой-то разговор, но спустя некоторое время увидел, что угрюмый возница везет нас по прежнему направлению. Иван Сергеевич снова приподнялся со своего места и начал снова показывать дорогу извозчику, но тот, не обращая внимания, продолжал ехать по-своему и, обернувшись головою к нам в экипаж, сердито что-то проворчал. «Знаете ли, что он говорит? — отнесся Тургенев ко мне, — он сказал, молчите, черти, я такой же джентльмен, как и вы», — после чего Иван Сергеевич остановил извозчика, быстро выскочил из экипажа, подбежал к козлам и стащил возницу на мостовую. Я тоже выскочил из экипажа и начал уговаривать его успокоиться, но Тургенев так энергично напал на возницу, что последний послушно вскочил на свои козлы и только спустя некоторое время бросил визитную карточку Тургенева на мостовую. Он ехал уже по той дороге, которую указывал ему Тургенев, повелительно кричавший время от времени: направо! налево! «Зачем вы ему дали свою карточку?» — спросил я Тургенева. «Ведь он говорит, что он джентльмен, следовательно, он может вызвать меня на дуэль или привлечь к суду». Мы приехали вовремя на вокзал, и я с любопытством посмотрел на извозчика: он был по-прежнему угрюм, но очень любезно принял деньги и даже вежливо приподнял свою лакированную шляпу. «Поверьте, — заметил раздраженно Тургенев мне, не одобрявшему этой уличной сцены, — он никогда не коснулся бы даже полей своей шляпы, если б я не поступил с ним по-джентльменски».

В 1871 году писатель присутствовал на заседании студенческого общества Кембриджа, где проходила защита диссертации.

В. Рольстон вспоминал, что тезис диссертации «заключался в том, что французские коммунары заслуживают сочувствия англичан… После дебатов, заметив, с каким спокойным и почтительным вниманием молодые люди, наполнившие зал, выслушали аргументы докладчика, а затем единогласно вотировали смерть его тезису, Тургенев… сказал: «Теперь-то, наконец, я понимаю, почему вы, англичане, не боитесь революции».

«Пречудная и прехитрая штука – эти английские воспитательные учреждения!» - писал И.С. Тургенев об Оксфорде и Кембридже Л.Н. Толстому.

В 1879 году Сенат Оксфорда присвоил Тургеневу звание доктора гражданского права за книгу «Записки Охотника» и вклад в дело освобождения крестьян. «… Нас было 9 новых докторов в красных хитонах и четвероугольных шапках… народу было пропасть… такой же доктор представлял нас поочередно вице-канцлеру — предварительно возвеличивая каждого в латинской речи; студенты и публика хлопали — вице-канцлер принимал нас также по-латыни, жал руку — и мы шли садиться на наши места», — вспоминал Тургенев.

Он был первым писателем, удостоившимся этого звания от Оксфордского университета. Тургенева назвали «ревнителем свободы своих соотечественников» и «другом рода человеческого».

Произведения И.С. Тургенева в Великобритании высоко ценили не только его современники. После кончины русского писателя его книги продолжали читать, а мастера слова последующих поколений отзывались о нем с восторгом. Критик В. Притчет считал, что «глубина социального содержания придает универсальное значение романам «Рудин», «Отцы и дети» и другим…». О. Уайльд назвал Тургенева «совершенным художником», а Джон Голсуорси, автор «Саги о Форсайтах», заметил, что «… нужен был писатель… чтобы довести пропорции романа до совершенства, ввести принцип отбора материала и достигнуть того полного единства частей и целого, которое создает то, что мы называем произведением искусства. Таким писателем оказался Тургенев…».

К слову: 

"И.С. Тургенев неоднократно обращался к цитированию У. Шекспира в своих произведениях. В рассказе «Стук… стук… стук!» герои долго блуждают в тумане. В предчувствии беды одному из них вспомнились слова шута из «Короля Лира»: «Эта ночь нас всех с ума сведёт, наконец…»" - Ольга Вадимовна Ежова, рабочая зеленого хозяйства в музее-заповеднике И.С. Тургенева "Спасское-Лутовиново"